Человек и точка

Жил-был человек. И рядом была точка. Он все время смотрел на нее, показывал друзьям и рассказывал, какая она великая. Его мало кто понимал, все видели только маленькую точку. Рядом с большим человеком она казалась особенно маленькой, почти незаметной. За спиной человека называли узколобым фанатиком, ограниченным невеждой. Близкие жалели его: «Ну человек-то он неплохой в сущности». А он радовался и каждый раз открывал в точке какие-то новые грани, привлекательные свойства и даже целые вселенные. Он мог часами говорить о точке. Будто бы она больше всего мира. Порой у слушателей возникала иллюзия, что точкой пронизано все бытие и существование, все на ней держится и ею управляется. Это было лишь мгновение, которое они стряхивали как наваждение и снова возвращались в реальность. Туда, где все было понятно и все было под их властью и контролем. Человека считали свихнувшимся и крутили пальцем у виска. Но он не унывал, а продолжал смотреть на точку.

Однажды, когда человек в очередной раз рассказывал о могуществе и красоте точки, вокруг собралась толпа. Люди ожидали зрелища, возможности насладиться чужой глупостью. Человек улыбнулся и показал на точку: «Смотрите, она живая!» Люди гоготали, держались за живот от смеха, валялись на полу в рыданиях. Каждое слово человека вызывало приступ хохота. Толпа росла, а человек продолжал говорить о точке. И в тот момент, когда шум перекрыл голос человека, вдруг что-то произошло. Теперь не один человек, а многие показывали на точку и кричали: «Смотрите, смотрите!» Точка быстро увеличивалась в размерах. Она поднялась выше задранных голов и заполнила все видимое пространство. Никто не смог бы отрицать ее величие. Люди реагировали на происходящее. Одни раскачивались, стоя на коленях в немом трепете. Другие обхватили голову руками в ужасе. Третьи строчили сообщения близким по телефону. Кто-то открыл рот от удивления. Здесь и там слышались восхищенные замечания: «Вау», «Круто!», «Вот это да-а-а!» Человек заметил, что его больше никто не слушает, а все смотрят на точку. Он обрадовался: «Ну вот, я же говорил вам, говорил, что она такая! Теперь вы и сами увидели!»

Толпа прибывала. Новички не могли разобрать, по какому поводу собрались десятки безумцев. Они уставились в пустоту и что-то там еще разглядывали и делились друг с другом. Когда их спрашивали: «Что тут происходит?», они показывали маленькую точку и рассказывали о ее величии и могуществе, красоте и силе. Прохожие пожимали плечами, кривили улыбку и спешили пройти мимо. Охранник вызвал полицию, чтобы разогнать сумасшедших. Только отдельные люди останавливались в восхищении, видя безмерное и беспредельное счастье. Румяный малыш ткнул пальчиком в небо: «Мама, смотри, какая она большая и добрая!» Но мама сердилась и тащила ребенка подальше от ненормальных.

Слуги закона навели порядок и разогнали толпу. Казалось бы, человек и точка снова остались один на один. Однако что-то определенно изменилось. Точка размножилась и поселилась в человеческих сердцах. Люди ушли, унося с собой кусочек вечности. Многоточие – надежда на продолжение.

Предчувствие ее обмануло

Апполинарию Денисовну посетило предчувствие беды. Она бегала по квартире, хваталась за голову, охала, пила валерьянку, заламывала руки и причитала: «Что же теперь будет? Что же теперь будет?» И вот между 59-м и 64-м всхлипом произошло странное осознание: «Беда еще не пришла. Только предчувствие заглянуло на огонек». Слезы высохли. Сообразительность резко подскочила вслед за давлением. Невесть откуда зароились в голове умные мысли, как пчелы в улье. Они настойчиво шептали: «Прогони предчувствие, и беда не придет».

Застигнутая врасплох, Апполинария застыла. Она осела по стеночке ни жива ни мертва. Одно ухо еще улавливало тихие движения предчувствия, другое уже прислушивалось к новому голосу. Мысли делали смелые выпады: «А что если предчувствие – это агент беды? Ходит он и ищет место для своей спутницы. Если кто голову потеряет, то беда там обитель найдет. Располагается поудобнее и вволю поживает, пока не доконает своего арендодателя до состояния отчаяния и депрессии. А тут – уступи-подвинься, – приходит новая цаца, чтобы царствовать в душе человеческой. Как известно, беда одна не ходит, пока не загубит душу окончательно».

Апполинария Денисовна дивилась, какие умные мысли в ее голову забрели. Отродясь таких не бывало. Стоит ли им верить? Или по старинке отдаться предчувствию, которое никогда не обманывало. Но тут вспомнила она, как предыдущее предчувствие  за собой семь бед притащило, и как она, бедняжечка, чуть не умерла, пока с ними справилась. Уж лучше довериться умным мыслям, на то они и умные. «Эх, где наша не пропадала!» – воскликнула Апполинария и вскочила на ноги. Схватила веник на всякий случай, для устрашения, повязала фартук и давай мести пол. «Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо, я это знаю!» – из глубин колышущегося естества всплыли слова незамысловатой песенки.

Почувствовав себя намного лучше, Апполинария с остервенением продолжала хлестать веником пятки предчувствия, пока не добралась до порога. Там она встала, подбоченилась, и наблюдала как предчувствие кубарем катится вниз по лестнице. Победительница погрозила кулаком беде, улыбнулась и подмигнула умным мыслям. В своей прощальной речи Апполинария Денисовна заявила во всеуслышание: «Предчувствие – ты обманщик! Вон из моей жизни!» Этого ей показалось мало, и она произвела символический жест – стряхнула пыль с веника на голову невидимому врагу.

Тем временем умные мысли торопливо спускались на нижний этаж, потому что предчувствие тарабанило в дверь соседки. Апполинария Денисовна бросила ласковый взгляд на спасителей и пустила слезу счастья: «Вы уж почаще ко мне заходите, родимые! Теперь я только вас слушать буду».

Черная дыра

chernaya-dira

Жила-была черная дыра. Она давно знала Катю Солнцеву вдоль и поперек. Свое местоположение она редко обнаруживала. С недавних пор и Катя стала подозревать о существовании черной дыры. И очень заинтересовалась новостями науки и техники по этому вопросу.

Ученые мало что знают о черных дырах. Физики и астрономы ломают голову, пытаясь понять, хорошо это или плохо для человечества? Чем грозят Вселенной черные дыры? Одни говорят, что черные дыры – это такой космический унитаз, куда сливается все старье: обломки галактик и планетных систем, астероидных поясов и метеоритных хвостов. Свалка, попросту говоря. Катю это не тревожило. Солнце вставало и садилось, календарь отсчитывал новые дни, впереди девушку ожидала великая судьба. Предположение про систему утилизации смешило юную Катю. Именно туда, в космический унитаз, она мысленно отправляла эту гипотезу.

Читать далее

Две тети — две судьбы

Тетя Катя недолюбливала тетю Клаву. Мало сказать недолюбливала. Порой она ненавидела ее всеми фибрами своей мелкой души. И насколько могла позволить себе, вкладывала страсть в это чувство неприязни. Но об этом мало кто догадывался. И меньше всех — сама тетя Клава. Потому что при встрече с ней тетя Катя мило улыбалась, выказывала всяческие знаки внимания, шумно приветствовала подругу, зазывала в гости, делала комплименты и одаривала лучезарными улыбками. От этого еще горше ей становилось, и когда тетя Клава скрывалась в своем подъезде, она наливалась новой порцией щемящей зависти и колющего в сердце неприятия. «Вот мучаюсь я, а этой и дела нет!»

Больше всего тетю Катю расстраивало, что тетя Клава довольно равнодушно и холодно воспринимала ее угоднические приношения на жертвенник дружбы. И как ни старалась тетя Катя добиться расположения соседки, ей это никак не удавалось. Тетя Клава спокойно выслушивала речи, кивала головой, отмахивалась на предложения: «Да некогда, Катя, дел по горло», выкрикивала на прощание: «Спасибо, может как-нибудь. Будь здорова!» Это неподдельное спокойствие и горделивая осанка вызывала бурю эмоций в душе тети Кати. Она возмущалась про себя: «Ишь цаца какая! Да больно надо! Иди-иди себе, кому ты нужна!» Но чем больше речей подобного толка лилось в сторону тети Клавы, тем более и более величественной становилась ее поступь, тем более и более достоинства было в ее жестах и улыбке.

Единственная месть, которая приносила некоторое облегчение — стоя у окна поджидать соперницу. И как только завидеть ее, постучать и расплыться в улыбке, приправляя ее ядом змеи и едкими замечаниями в адрес тети Клавы. После такого сеанса слезы настигали тетю Клаву и она долго и горько плакала о своей судьбе. А после боль отпускала. Она утешалась рюмочкою наливки и парой ложек квашеной хрусткой капустки, после чего усаживалась перед телевизором и рассказывала ему какая дрянная женщина живет в соседнем подъезде и как она портит жизнь тете Кате.

А в это время тетя Клава высказывала в лицо дикторше телеканала, какая негодная женщина донимает ее своей лестью и лукавыми речами. Что какой страшный человек, прямо змеюка какая-то, и как ей страшно, и как она старается прошмыгнуть мимо ее окон, чтобы она не заметила, и ни шагу не сделает в ее дом. «И чего она ко мне привязалась, вот скажите мне на милость? и весь дом против меня настроила, – не унималась тетя Клава перед экраном, – Что ей надо от меня? Я не хочу ее видеть! Из-за нее я стала нелюдимая, всех людей боюсь, от всех прячусь». И слезы лились по щекам тети Клавы, и чувство несправедливости не оставляло ее. Злоба укоренялась в сердце и нагло усмехалась в адрес тети Кати.

Приближение грозы

Работы много, она наваливается на меня, теснит, давит на грудь, обволакивает, толкает в спину, сжимает тисками виски. Я разгребаю ее раздутые формы, пенящиеся мысли, выскакивающие задания, снимаю вопросы словно паутину. Становится жарко и липко, хочется снять с себя все. Впрочем ждать осталось недолго. Заказчики готовы три шкуры содрать, вряд ли после этих варваров останется хоть что-нибудь.

И тут, откуда ни возьмись, прилетает воздушный шар с моторчиком. Он меня подхватывает и несет куда-то ввысь. Кожей чувствую прохладу, вдыхаю свежесть луга. Озон щекочет мне ноздри и, наконец-то, я могу дышать. Работа грозится кулаками и строит планы захвата, но я уже далеко-о-о-о-о-о, ей меня не догнать. Лечу с прикрытыми глазами навстречу солнцу. Его лучи поджаривают мой лоб. Несколько минут блаженства.

Тут в сознание прорывается тарахтение моторчика. Он действует мне на нервы. Но очень знакомый аромат убаюкивает меня снова… Так пахнет перед грозой! Трых-тых-тых! Нет, это невозможно, — думаю я. — Те, кто работают, тарахтят безобразно и мешают отдыхать.

Раздражение поднимает мне веки и – о, ужас! Сплю я перед монитором. В открытое окно залетает ветерок и гладит мой затылок. Во дворе жужжит газонокосилка. Оглушающий запах свежескошенной травы будоражит обоняние. На лбу отпечаток пружины ежедневника, руки затекли.

Воздушный шар лопнул. Я упала прямо в руки злорадствующей работы. Падение было жестким — потеря целого часа. Заказчик мечет молнии через окно диалога, почта завалена корректировками. Близится гроза.

Осенне-весенний диссонанс

Утро, потягушки, солнечные зайчики на стенках, запах кофе.
Оживление на улице. Весна?
Встала, посмотрела в зеркало, вздохнула, — эх, все же осень.

Как-то обманчиво потянуло весной из форточки.
Подхожу к окну — нет, осень.
Тяну носом — весна.

Сижу за рабочим столом — солнце пригревает.
Весна, – думая я, зажмурившись.
Открываю глаза, — нет, все та же картина.

Весело щебечут ребятишки на детской площадке.
Неужто весна? — удивилась я.
И тут же уныло заскрипела качель, — осень, осень, осень.

Сад и ветер (сказочка)

819779

Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой,- и польются ароматы его! — Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его. Песни песней, 4:12-16

Ветер бежит к саду, заигрывает с веточками, любуется цветками, вдыхает живительные запахи. «Скоро, скоро», — шепчет ветер, унося с собой нежные лепестки.  Сад недоумевает: «Что может быть прекраснее этих нежных соцветий, распускающихся бутонов, этого пьянящего аромата?» Солнце обогрело ветки, вода напоила корни. Листья весело кувыркаются в кроне, играясь в ветерком. Сад горделиво расправляет плечи, выпячивает грудь. Громко звучит музыка торжества жизни. Каждый ее услышит, заглянув в благоухающий весенний сад.

Но вот музыка умолкает. Стихает и цветочный вихрь облетевших соцветий. Лепестки покрывают землю словно снег. Сад стыдливо прикрывается сочной листвой, оплакивая дождями опавшую красу. Возвращается ветер, пробуя на вкус воздух. Сад опускает крону, не жаля видеть разочарования друга. Но тот вовсе не смущен, он нежно обнимает тяжелые ветви, раскачиваясь в танце утешения. Льется музыка спокойствия, разливается нега, раздается голос ветра: «Скоро, очень скоро!»

Читать далее

Все исчислено

«У Тебя исчислены мои скитания; положи слезы мои в сосуд у Тебя – не в книге ли они Твоей?» (Пс.55:9)

Меня всегда восхищал этот стих. Воображение рисует картинку. Человек приходит к Богу Отцу и просит любви, сострадания, желает ученичества, познания и близости с Ним. Бог сканирует сердце, заглядывает в Свою Книгу и выписывает рецепт.

Мудрый седой Фармацевт готовит напиток. Строго по рецепту отвешивает разных сущностей и веществ. Смешивает в одну жизнь. У одних чаша огромная, у других — наперсток. Все по силам и возможностям каждого.

Бог протягивает чашу в ответ на просьбу человека:
– Можешь ли пить эту чашу? Ты действительно этого хочешь?
– Да, Господи!
– Тогда возьми ее, пей!

Человек берет эту чашу в руки и смотрит на поверхность. Он видит там огненные искушения, испытания веры, скитания, давление обстоятельств. Кто-то отказывается, еще не сделав и глотка. Многие не допивают до середины. И лишь совсем немногие продолжают пить до дна.

75707284_15192163_ivorycup11

Чаша испита. И льются слезы перед Богом. Фармацевт собирает слезы в прозрачные сосуды. Количество выходящих слез должно быть равно объему выпитой чаши. Все, как записано в книге. Все исчислено.

Фармацевт берет флакончик со слезами, слегка встряхивает и смотрит на свет. Пузьрьки воздуха взвились, закружили содержимое. Чистота, вера, любовь, мудрость, смирение. Все, как было положено в чашу. Что на входе, то и на выходе. Никаких примесей. Фармацевт удовлетворительно кивает и ставит печать «весьма хорошо!»

Божественный напиток совершил свое дело. Человек пропитался божественным откровением. Теперь он готов. Бог Отец ставит флакончик на полку. На этикетке написано имя «Давид». Всевышний дает распоряжение Своим ангелам: «Пора! Устройте коронацию царю Давиду. Время пришло».

Я смотрю на эти полки вокруг. Множество флаконов, пестрят этикетки с именами Авраам, Анна, Иоанн Креститель, ап. Павел, Иисус Христос… На столе лежит раскрытая Книга. Звук колокольчика возвещает о приходе нового посетителя. И снова Бог выписывает рецепт, Фармацевт готовит напиток. Кто-то прямо сейчас делает первый свой глоток. И льются слезы. И блаженны их проливающие.

Наше время придет.

Одна смешная кофточка

Во время оформления бумаг в ЖЭКе разглядывала сидящую паспортистку. Грузная уставшая женщина лет 50 с лишним. Короткая стрижка из тусклых волос кружком, усы над верхней узкой губой на поджатом рте – это делало ее лицо по-детски обиженным. Странно, как будто время меняло только пропорции и формы лица, а выражение оставалось.

На ней был странный наряд, который я сначала приняла за фартук буфетчицы из привокзального кафе советских времен, надетый поверх прозрачной блузки бордового цвета. Присмотревшись, я с удивлением поняла, что эта такая цельная блузка необъятных размеров. Сделана как обманка: рукава и воротник из прозрачной синтетики, а поверх – плотный материал в мелкий горошек. По всей видимости куплено это было без примерки на захудалом рынке по сходной цене.

Отчего-то было невыносимо жалко эту женщину, сидевшую тут не одно десятилетие в доме застройки 19 века. Раньше в этом доме жили господа управляющие крупнейшей мануфактуры. А теперь от прежнего величия осталась лепнина на пожелтевшем потолке, чугунная лестница с витыми перилами и узорчатыми ступенями, полукруглые арочные окна и устремляющиеся ввысь потолки. Из-за узости передвинутых при социализме стен комната выглядела непропорциональной, а светильникам на потолке не хватало мощности, чтобы выгнать сумрак из пространства ближе к полу. Словно все в этой комнате держалось из последних сил, включая эту работницу жэка.

Вокруг стояли шкафы с деревянными ящиками и закладками, вроде картотеки. На кусочках картона где фломастером, где ручкой сделаны надписи с названиями близлежащих улиц. Пахло бумажной пылью. Осыпалась штукатурка и побелка. От паркета осталась труха. Ощущение заброшенности и разрухи. От былого величия не осталось и следа. Или нет, не так. Эта кофточка цвета бордо на фоне вылинявших стен держалась вызывающе и дерзко. Ее хозяйка была ворчлива, но кофточка кричало гораздо красноречивее, чем те пять дежурных фраз, которыми обмолвилась с нами паспортистка.

Образ этой женщины никак не выходит у меня из головы. Я все думала, что в ней такого? Обычная работающая тетка пенсионного возраста, каких сотни тысяч по всей стране. И поняла — всему виной ее кофточка. Этот фартук в горошек — это ее внешняя жизнь, в которую ей пришлось одеться поверх праздничной одежды. Человек в форме. Человек без лица. Часть системы. Винтик в большом механизме. Этот фактор обезличивал ее, лишал самости.

Одежда под фартуком говорила о другой женщине — красивой, привлекательной, даже с намеком на сексуальность и игривость в рамках приличия. Бедная женщина никогда не могла быть такой, какой хотела. Она всегда прикрывала свою сущность, дабы быть как все, не выделяться из толпы. Она хотела, чтобы ее узнали, сняли личину, маску, чтобы разгадали тайну этой кофточки. Но никто так и не пришел. Или не смог разглядеть внутри трепыхающуюся задыхающуюся бабочку. Ее так никто и не выпустил наружу, так что бабочка превратилась в гербарий, но тщательно хранимый в доказательство сомневающимся.

С чистого листа

Великий Модельер выпустил новую коллекцию манто, и расторопные деревья демонстрировали только что обретенные пушистые наряды. Белый цвет актуален в этом сезоне. Для гламура добавили серебристого блеска. Посреди бесконечной грязи и слякоти виссон невинной чистоты выглядел несуразно и неуместно. Местами даже лицемерно и вызывающе. 

И только природная белизна берез казалась совершенно естественной. Другие лишь прикрывались инеем, точно фиговым листком. И вся их чернота просвечивала, создавая жуткий контраст. Изредка в этом монохроме подмигивал терракотовый глаз шиповника или краснел огонек рябины. Весь мир превратился в черно-белое кино. Приглушенность звуков заостряла восприятие театральных декораций вокруг. Кто я? Одинокий зритель или актер второстепенной роли?

Небо превратилось в снежный душ, щедро поливающий землю. Словно Кто-то пробовал переключать режимы насадок: от плотного мокрого потока для тонуса до воздушных нежных хлопьев для легкого массажа лица.

Редкие прохожие кутались в теплые шарфы, натягивали капюшоны или поднимали воротники. Одинокие фигуры ходили зигзагами, выбирая в бурой жиже место, куда поставить ногу. Толстые тетеньки с большими сумками не желали сдвинуться в сторону ни на сантиметр, тараня себе проход по узким тропам под названием «дорога к дому». И тогда я смело вступала в наметенные сугробики, зачерпывая шапки белой пены. Она тут же скукоживалась на светло-коричневой коже сапог.

Людские ноги безжалостно втаптывали в землю опавшую листву, словно стараясь забыть боль осени, ее печали, и желая поскорее стереть ее из памяти, смыть дождями, укрыть саваном, похоронив разочарования и грусть прошлого. Скорее бы снег покрыл землю, прикрыл ее безобразную наготу, обнажившуюся так некстати. Скорее бы прикрыл все эти раны, обиды, невзгоды, неустройства. Скорее бы перевернуть эту страницу и начать жить с чистого листа.

Вернулась домой мокрая от растаявших снежинок, в почерневших сапогах, наглотавшись свежести, обветрив губы, проветрив мозги и расчистив там место для нового…

Я приняла созданную не мной иллюзию непорочности…